И сладок мне мой горький, мой патриота хлеб...

И сладок мне мой горький, мой патриота хлеб...

На момент прихода в нашу страну эпохи Рынка, я еще полноценно трудился в науке, связывая с ней, родимой, свое будущее. Рынком грезили, его идеализировали, считая панацеей от всех бед в экономике. Но вот пришел черед «рыночных реформ», увертюрой которых стала «шоковая терапия», и иллюзии быстро испарились. Рынок широко «улыбнулся», и все сразу увидали его «зубки». Как говорится, «за что боролись...»
Однако я еще не до конца понимал, что, по Булгакову, Аннушка уже «разлила масло» на рельсах истории, и судьба моего НИИ Молекулярной биологии (НПО «Вектор») предрешена. Накануне мною было проведено испытание новой вакцины, шла обработка результатов. Ставшие хроническими задержки зарплат воспринимались философски. Все ожидали: вот-вот всё наладится. А как иначе?! Ведь мы, наивные горячие сторонники молодой российской демократии, совсем недавно перевернули страницу «мрачного тоталитарного прошлого». И впереди только светлое будущее с неминуемым торжеством саморегулирующегося рынка и демократических ценностей! Но время шло, а ситуация и не думала улучшаться.
Идею торговать книгами мне с моим товарищем Женей подбросил сотрудник нашего института Валера, разоткровенничавшись однажды за кружкой пива. Его родители жили в селе неподалеку от Новосибирска. Перед тем как навестить родителей, он прикупал книжек на оптовой ярмарке и, наценив вдвое, перепродавал их в правлении колхоза. Валера даже договорился с односельчанкой, и уже она торговала его книжками за малую долю. Вскоре его доход от книготорговли превысил институтскую зарплату.
Мысль показалась нам интересной. Мы с Женей поехали на ярмарку — она занимала здание дома культуры начинавшего крениться набок авиазавода имени Чкалова и примыкавшей к нему площади. Купленные книги уместились в чемоданчике. Брали руководствуясь интуицией, и на первый раз она нас почти не подвела. Торговый дебют состоялся в деревне Ново-Пичугово: мы сочли знаковым тот факт, что она стояла рядом с местом окончательного разгрома войск сибирского хана Кучума отрядами Ермака. Однако поторговали так себе, ни шатко, ни валко. В институте на тот день взяли по отгулу.
И пошло-поехало. Сперва, изъездив округу, торговали сами со столиков на рынках. Со временем, обзавелись мелкими оптовиками на местах, а также сдавали книжки на реализацию в книготорги по области. Превратились, фактически, в посредников, сами уже не торговали: притомляла местная шпана, косившая под рэкет.
Тем временем, в нашем многострадальном институте начался «великий исход»: научный люд повалил за границу, в основном, в Штаты. Самым первым, еще в начале 1991 года, отбыл начальник моей лаборатории. Исполняющим обязанности начлаба стал мой одногодок Игорь Дмитриев. На оформление отгулов мы с Женей и вовсе махнули рукой — просто не выходили на работу и всё. В институте наше отсутствие замечали. Однако Игорь имел то же «звание», что и я, а потому субординация была весьма условной. Небольшой откат и вовсе снял все вопросы по поводу моего отсутствия. Кое-кто в отделе недовольно бухтел, но я не брал это в голову. Научные темы финансировались все хуже и хуже, ближайшие перспективы НИИ окутаны туманом, основная забота большинства пилигримов от науки – как можно быстрей свалить за рубеж. Каждый выживал, как мог. На дворе стоял 1992 – первый год «шоковой терапии».
Но вот возникла проблема: нераспроданный товар или, в просторечии, «висяк», который, согласно договора, возвращали наши оптовые клиенты. «Висяк» стал скапливаться в угрожающих количествах. Куда его девать? Ответ напрашивался один: распродать на Чкаловской ярмарке, ибо там раскупалось всё. Попутно можно было попробовать перепродать только что купленное тут же, на ярмарке. А что? Интересная идея, хотя и спекуляция в чистом виде.
Но я всё мучился изнурительными «интеллигентскими» комплексами, ведь меня, кандидата наук, могли увидеть сотрудники нашего института в амплуа, столь презираемом ученым людом. Мы с Женей не афишировали род своей новой деятельности, торговали далеко от города, хотя некоторые о чём-то догадывались. Дмитриеву, получавшему откат, трепать языком было незачем, помалкивал и Валера. А тут никуда не денешься: вот он – торгаш, барыга! «Ученый», называется! Тьфу!
Однажды на ярмарке на меня нарвался один наш сотрудник. Минут пять он с презрительной улыбочкой наблюдал, как я торгую, а потом горестно изрек: «О-хо-хо, и это – кандидат наук!» Признаюсь, я смущенно замялся. Выручила моя супруга, торговавшая рядом. Чувствуя мое смятение, она быстро с ним «разобралась»: «Так, молодой человек, что берем? Ничего? Тогда чего пялимся? Быстренько проходим мимо, не задерживаемся!» Впоследствии, не раз оказываясь в подобной ситуации, я, как выражается наш президент, больше «сопли не жевал». Мгновенно надевал бравую хамоватую ухмылочку: да, а вы разве не знали? А вот так, такие мы, значит, шустрые! Иногда даже пытался немного позлить «праведников», высокопарно изрекая: «Стране миллион честных предпринимателей нужнее миллиона статистов от науки!» Ведь еще совсем недавно советская идеология гордилась тем, что треть всех научных сотрудников мира насчитывалась в стране «победившего пролетариата», не уступая рабочему классу по численности. Впрочем, на бесспорности своего утверждения относительно «нужности» не настаиваю.
Правда, перед одним из научных руководителей моей диссертации – Сергеем Викторовичем Нетёсовым, в то время замдиректора института по науке, ныне профессором, академиком РАН, мне все же как-то неловко до сих пор. Защитился я когда уже успел впрячься в книготорговлю. После защиты, как полагается, состоялся банкет, на который, разумеется, пригласили и Нетёсова. Он и произносил первый тост в честь новоиспеченного кандидата наук. Тост хороший, в том духе, что в эти трудные для российской науки времена, когда многие уезжают за рубеж, такие как уважаемый виновник торжества – ее надежда и опора… и «тэдэ» и «тэпэ».
Господи, как грустно и неловко было это слушать! Ведь я знал, что завтра – суббота, и надо ехать на ярмарку. Завершив огромный этап работы, я и расслабиться-то толком не мог, ибо с раннего утра уже должен быть в боевой форме. Дальнейшая работа в институте не определена, Дмитриев «навострил лыжи» в Штаты, лаборатория исчезает – свет в конце тоннеля даже не забрезжил. Какое тут «служение российской науке»?! А Нетёсов, в завершение тоста, сделал паузу и с такой теплотой глянул на меня, с удовольствием опрокинув следом стопку...
Тем временем, «исход науки» продолжался. Отъезжали целыми семьями вместе со своими умненькими детишками. Мы с Женей как-то насчитали более пятидесяти «слинявших за бугор» семей, которые лично знали. Большинство сотрудников моей лаборатории свалили. Признаюсь, я тоже мучительно решал – ехать-не ехать, ехать-не ехать... Умом понимал – вроде бы надо, но сердце решительно сопротивлялось.
Помню, как все мы, оставшиеся, с волнением ожидали приезда первых отпускников-эмигрантов – ну, как там? Как, как, как?! Приехали – один, другой, третий... Лоснящиеся мордашки почти у всех округлились, а в высокомерных взглядах читался один вопрос: «ну, чё, вы всё еще здесь?» Нет, многие из них вели себя вполне тактично, но кое-кто просто захлебывался слюнями, давясь байками про заморские «чудеса». Иногда их поросячий восторг выглядел настолько неестественным, что закрадывалось сомнение: а не самоутверждаются ли ребята за мой счет? Казалось, всё своё высокомерие и снобизм «слинявшие», за неимением другой «аудитории», решили излить на нас, своих вчерашних коллег, оставшихся на Родине. И чем менее успешны они были «там», тем больше, по закону компенсации, пытались «отыграться» на нас здесь. Одна особа договорилась до почти расистского утверждения: «Все в институте делятся на две группы – тех, кто еще не уехал, и на тех, кто не сможет уехать никогда!» Вторая группа, по ее логике, состояла сплошь из представителей «низшей расы». Подобные слова жалили очень больно, ведь крыть в ответ нам тогда было нечем. Абсолютно нечем... А когда я пытался что-то вякать про любовь к Родине, кое-кто из представителей «высшей расы» смеялся мне в глаза.
Первыми из нашего института уехали «маячки» – ученые, в полном смысле слова. Я подумал, что, наверное, это оправдано, ведь их квалификация дорогого стоила, ее необходимо было сохранить. Потом пошел «второй эшелон» – те, кто послабее: цепная реакция, «массовый психоз», полагал я. Но когда поехал «третий эшелон», захотелось крикнуть, мол, вы-то какие, к черту, «ученые»? И я понял: «крысы бегут с корабля». Хотя многие из «третьих» вполне могли бы попробовать реализовать свои способности в других сферах дома: предприимчивых, оборотистых ребят среди них хватало.
Тему отъезда для меня на веки вечные закрыл в 1996 году мой бывший начальник лаборатории, тот самый, что уехал самый первый (своё имя он просил не упоминать), за что я ему крайне признателен. Он был существенно старше меня, на порядок более авторитетен, как ученый, и, проживая за океаном к моменту нашего с ним разговора уже несколько лет, преуспел там, пожалуй, больше всех из знакомых мне «пилигримов». Выпендриваться передо мной ему было незачем, поэтому я, немного страшась ответа, откровенно спросил:
– Скажи честно, надо уезжать?
Шеф отвернулся и минуту смотрел в форточку – я терпеливо ждал.
– Знаешь, если ты здесь не бедствуешь и относительно комфортно себя ощущаешь, я бы не советовал. Запомни, что бы ни пели тут наши, почти все они там – старшие лаборанты, а никакие не «ученые». Я почти всех из них держу в поле зрения. По крайней мере, на различных конференциях и симпозиумах регулярно вижу лишь нескольких из них.
А последняя его фраза и вовсе поставила жирную точку в этом вопросе:
– Первое время, и довольно долго, было предельно тяжело, хоть удавись...
М-да... И добро бы все они, «новообращенные», там, «за бугром», были счастливы. Ну, не бедствуют, конечно, получая свою ренту с богатства стран, не ими созданного, трудятся, в меру сил, на ненавистного американского «дядю», одновременно боясь и лебезя перед своими боссами. Как пел когда-то Окуджава: «И горек мне мой сладкий, мой эмигрантский хлеб…».
Помню, сидели как-то у меня дома с одним из моих бывших коллег, приехавшим из Штатов в отпуск. Пили водочку под соленые грузди и помидорчики, пели под гитару КСП-шные песни. Спрашиваю: «Знаешь, чем отличается исполнение этих песен здесь и там?» И сам же отвечаю: «Здесь я их пою, а там бы их скулил». «Бывший» ничего не ответил, только глубоко вздохнул.
Я, конечно, не имею права осуждать всех уехавших, да и альтернатива их отъезду, которую сам же столь красочно описываю, точно не мед. Перефразируя Окуджаву, можно сказать: «И сладок мне мой горький, мой патриота хлеб…».
Сегодня я могу достаточно объективно сравнивать два огромных сообщества людей: бизнеса и науки. Быстро соображающих, мастерски комбинирующих, прекрасно стратегически и тактически мыслящих игроков среди бизнесменов больше, ведь в бизнесе, особенно крупном, без этого не выжить. Но общий интеллектуальный уровень у научных сотрудников значительно выше. Впрочем не берусь угадать, сборная какого из этих сообществ победит, к примеру, в двустороннем шахматном турнире. В бизнесе полно бывших «тружеников науки», но вот способность «чистого» бизнесмена стать ученым крайне сомнительна. И не дай бог, чтоб вновь настали времена, даже столь уникальные и неповторимые, когда кандидаты наук рядами и колоннами шли бы в торгаши. 23.05.2026

Все права на эту публикацую принадлежат автору и охраняются законом.