Прочитать Опубликовать Настроить Войти
Сергей Ермолов
Добавить в избранное
Поставить на паузу
Написать автору
За последние 10 дней эту публикацию прочитали
16.08.2018 97 чел.
15.08.2018 38 чел.
14.08.2018 2 чел.
13.08.2018 0 чел.
12.08.2018 0 чел.
11.08.2018 2 чел.
10.08.2018 0 чел.
09.08.2018 1 чел.
08.08.2018 1 чел.
07.08.2018 0 чел.
Привлечь внимание читателей
Добавить в список   "Рекомендуем прочитать".

Несогласные. рассказ

Сергей Ермолов

Несогласные

Рассказ




Я выхожу на улицу в скверном настроении. Я угнетен, разбит, все тело болит. Яркий солнечный свет раздражает, в глазах саднит, как если б их запорошило мелким песком.
Я прохожу супермаркет, сияющий неоновым светом и набитый угрюмыми азиатами. Впереди тянется широкий проспект. Я иду вдоль стен, залепленных политическими плакатами и размалеванных аэрозольными надписями.
Небо висит совсем низко.
Люди раздраженно проталкиваются вперед, толкая друг друга плечами и локтями, чтобы расчистить себе путь на тротуаре. Я стараюсь не смотреть на окружавшие лица. Что этот город сделал с ними?
Трудно сосредоточиться на каком-то одном здании, на чьем-нибудь лице или витрине, потому что Москва находится в непрерывном движении. Тысячи людей вышагивают по улице или пересекали ее, стоит автобусам, грузовикам и легковушкам на секунду остановиться.
Я углубляюсь в боковую улочку, прохожу вдоль ограды и выхожу на открытую площадку. Я стою около магазина; выпрямившись, я замечаю свое отражение в окне. Я похож на мальчишку, который пытается выглядеть мужчиной.
Прохожу маленьким сквером с заброшенным, высохшим фонтаном в центре. Вокруг пустеет, будто люди стараются обходить это место стороной.
Хорошо идти никуда не торопясь и ни о чем не думая. Просто переставлять ноги, дав отдых голове. Улицы совершенно пусты. Странное место, странная погода без теней.
Город выглядит не лучшим образом. Он совершенно серый, словно вытершийся от долгого употребления. Лето всегда кончается быстрее, чем хотелось бы.
На улицах собираются люди. Кто-то идет по своим делам, однако многие целенаправленно двигаются куда-то в сторону площади Революции. Я присоединяюсь к людскому потоку.


Люди за ограждением могут участвовать в митинге: кричать им никто не запрещает. А кричит толпа неслаженно. Я не понимаю, кто начинает скандировать тот или иной лозунг, есть ли на митинге заводилы.
Митинг собирали в центре города и в час пик. Полицейские не в состоянии точно отличить, кто участвует в акции, а кто проходит мимо.
Проходивший мимо мужчина средних лет со стрижкой «ежик» приостанавливается ровно настолько, чтобы успеть пробормотать мне:
— Вот ведь ненормальные! И вы тоже, раз стоите здесь и смотрите!
В наши дни все критикуют.
-Это наш город! Это наш город! – нестройно и разрозненно разносится над головами людей.
Если разобраться, какой в этом смысл? Как они могут победить?
С самого начала в этом нет никакого смысла. Поэтому мне становится смешно. Я даже чувствую облегчение.
Чуть поодаль от собравшихся ходит молодой человек. Я его спрашиваю, почему он не присоединяется к собравшимся, он отвечает, что у него немного другие взгляды. Какие именно, не объясняет.
Полицейские обыскивают людей около металлоискателей. За проверкой наблюдает ротвейлер в наморднике. Его хозяин, рядовой-кинолог, тоскливо смотрит в сторону. Граждане объясняют полицейским, как они не правы. Полицейские молчат. Обычная история.
Много красных шаров, красных флагов.
Я рассматриваю собравшихся. Выступавший на сцене чего-то мямлит – видимо не выучил текст. Но люди орут и поддерживают. Наконец он осмелевает, страх аудитории проходит и он говорит бодрее. Народ кричит не по режиссёрской указке, а сам добровольно. Иду посмотреть вперед, но там не протиснуться.
Я выбраю место наблюдения рядом с трибуной недалеко от прессы – между группой руководителей оппозиции и митингующими, разделенными двумя рядами железных ограждений. Полиции много, но никто не вмешивается в происходящее. Порядок поддерживают люди с бейджиками от организаторов митинга. Я думал, что отсутствие на моей одежде красной ленточки будет воспринято если не агрессивно, то с некоторым неудовольствием, но недоброжелательства я не замечаю.
Агрессии в толпе нет. Полицейские - тоже расслабленные. В оцеплении - сначала тощие и очень мелкие срочники, а во втором ряду - здоровенные ОМОНовцы.
Человек на трибуне говорит в микрофон:
- Меня беспокоит больше всего наше чиновничество. Оно жадное, ленивое и лживое, не хочет ничего знать, кроме служения собственным интересам. Ненавидящее людей. Оно, как ненасытный крокодил, проглатывает любые законы, любые инициативы людей, оно ненавидит свободу человека. Поэтому я уверен: если у нас и произойдет поворот к тоталитаризму, произволу, то локомотивом будет чиновничество. Распустившееся донельзя, жадное, наглое, некомпетентное, безграмотное сборище хамов, ненавидящих людей. Пора сбросить оцепенение. У нас есть голос и силы. Люди с чувством собственного достоинства должны чувствовать свою солидарность. Самое мощное оружие, которое есть у нас - чувство собственного достоинства. Его нельзя снимать и надевать как бархатный пиджачок.
Толпа нестройно скандирует:
- Один за всех и все за одного.
Сам политик не обращает внимания на людей, кричит:
- Мы здесь народ! Не вы наша власть, а мы ваша! Хватит воровать голоса на выборах!
Нельзя игнорировать нечто другое, трудно поддающееся описанию. Выражение лица. Этот человек кажется непробиваемым. Как стена.
Возможно, в этом он прав. Он сам сознательно загнал себя в такую ситуацию, выбраться из которой можно только убивая.
Рядом со мной двое молодых людей с красными повязками начинают кричать:
- Ваши выборы – фарс!
Толпа с готовностью их поддерживает. За кем молодежь, за тем и будущее.
-У нас украли миллионы голосов! – надрывается толпа, размахивая самодельными плакатами. Кто-то потратил на создание транспарантов свое время. Как давно согласовали этот митинг? Неужели никто изначально не верил в честность прошедших выборов?
– Воры должны сидеть в тюрьме!
Лозунги, слишком длинные и неуклюжие, но в толпе люди кричат, пытаясь докричаться до невидимых слушателей. Кто должен засвидетельствовать гнев нескольких человек?
Я смотрю вперед, где толпятся первые ряды, занявшие лучшие места у небольшой сцены с красным плакатом, на котором алыми буквами написано «Выборы». Что там такое с выборами я прочитать не могу, флаги и плакаты загораживают обзор.
Я иду к сцене. На пути оказывается оппозиция с красным транспарантом ”Власть нас не слышит!”. Транспарант с одной стороны держит парень с тоской на лице, с другой девушка. Лицо её ожесточённо и злобно, как у собаки, защищающей свою кость. Мне становится интересно и я становлюсь напротив неё. Мимики на лице у девушки нет. Вокруг неё много людей с фотоаппаратами.
Большинство лиц мелькавших на трибуне были теми персонажами, которым судьба большинства россиян, таких как я, совершенна безразлична. Отставленные от власти политики, представители гламурной интеллигенции и революционеры.
У меня возникает странное ощущение тревоги. Но я прихожу к выводу, что волноваться не из за чего.
Выступает какой то здоровенный мужик, не умеющий говорить. Но толпа ему аплодирует, и опять ненавидит власть.
Особенно мне антипатичны призывы к скандированию глупых слоганов, вроде «Пока мы едины, мы непобедимы» и «Рабы не мы, мы не рабы». Скандирование лозунгов – это типичное манипулирование толпой: способ «разогрева», отключения сознания, притупления ответственности, легкий способ создания «пятиминуток ненависти». Люди, кстати, это понимают, и волны выкрикиваемых лозунгов очень быстро затихают. Доказательства никому не нужны. Я в этом убедился, видя, как у нас действует закон. Нужно только намекнуть на то, что кто то виновен.
В какой-то момент выступающие на митинге стали повторять друг друга, обвинения властей носят всё больше и больше абстрактный характер. Основной пар уже выпущен в атмосферу, накал этого пара заметно ослабевает. Пора уходить.
Когда российское СМИ вообще не врет, не извращает, не искажает? Бывают ли такие светлые лучики в темном царстве? Многие считают что стоит им посмотреть новости и они все обо всем знают. Это не так. Знают они ровно то, что им говорят по экрану. Везет тем, кто хотя бы купил лотерейный билет. Организаторы митинга сделали больше. Они подготовили мероприятие.
Поддерживается особая атмосфера приподнятости, сдобренной страхом. Лидерам оппозиции нужно удерживать актив в напряжении известиями о промежуточных победах и всё новых угрозах. И они делают это очень искусно. Ноль мыслей. Одни ощущения.
Главной задачей постановщиков спектакля являлось создание соответствующей их задачам толпы. Это означает, привлечение к действию достаточной массы людей, их концентрация в нужных точках пространства, удержание их в нужных местах в течение необходимого времени и такая обработка их сознания, чтобы толпа по сигналам режиссеров точно выполняла именно те действия, которые требуются по сценарию. Больше всего меня злит то, что это правда.
Участники митинга, простые люди, стали как бы зрителями, затаив дыхание наблюдающими за сложными по¬во¬ро¬тами захватывающего спектакля. Не¬види¬мый режиссер втягивал людей в массовки, а артисты спускаются со сцены в зал. Вокруг меня уже теряют ощущение реальности, пе¬рестают понимать, где игра актеров, а где реальная жизнь. Нереальное действует на толпу почти так же, как и реальное.
Я думаю обо всех этих людях – их так много – и спрашиваю себя: почему?
Думаю, я злюсь на себя. И на них. На всех этих людей. Я думаю: почему, они должны это делать?
Рядом со мной человек с российским флагом рассказывает, что по городу стоят несколько автобусов с провокаторами и камнями, которые власти намерены использовать для подавления митинга. Он убеждает, что большинство автобусов перехвачено, а шоферы перешли на сторону народа.
- Что ты собираешься делать? - спрашиваю я его.
- А? - он поворачивает голову, думая о своем.
- Ты же собираешься что-то делать.
- А что?
- Что-то в этом, по-моему, не то, - говорю. - Как-то оно… - я не могу оформить словесно отчетливое ощущение неуместности. Не знаю, почему это вдруг меня цепляют даже не размышления - так, нервная суета мысли.
– Откуда такая ненависть? – Я сам удивляюсь, что все же решаюсь спросить.
Он молчит.
– Что ты думаешь обо всем этом?
– Все это дурно пахнет.
– Им нужно больше крови.
— Идиоты.
Его сосед человек, прикрывающий лицо от солнца вздыхает.
— Ничего мы тут поделать не можем, пошли, — говорит он.
— По моему, бесполезно этим заниматься, — отвечает другой.
— Почему? — интересуюсь я.
— Я не жалуюсь, но всё это как то не так должно быть.
— Именно так, только так и никак иначе.
— Это ничего не изменит.
— Что ж, может, ты и прав. Впрочем, ведь это лишь первое впечатление. Подождем, пока оно отстоится.
— Забавно, — заявляю я, — вот так иногда не знаешь, что творится у тебя под носом.
– Россия рушится.
– Я думаю, уж где нибудь найду местечко.
– Вы не понимаете всей серьёзности положения. Наверняка это только начало. Могут быть места, где пока что всё выглядит безобидно и не так страшно. Но чему быть, того не миновать. Это неотвратимо.
Цветная революция – это бунт уставших от серого цвета. Существует только то, что существует в телевизоре.
«Не дай им обмануть тебя». Я повторяю и повторяю эти слова до тех пор, пока сам в них не поверил. Учимся ли мы на своих ошибках?
Когда все кругом плохо, может стать еще хуже.
«Ты являешься частью их плана», думаю я. «Будь предельно осторожен. Ты более уязвим, чем полагаешь. Ты даже не задумываешься над этим».
Что побуждает нас к действию?

Голос следующего оратора я слышу прекрасно: никогда не забуду этот гнусавый выговор; таким голосом не говорят, а приказывают:
— Ждать от власти нечего, надеяться на ее приверженность национальным интересам – наивно. Верить, что со временем нынешние правители научатся управлять, – глупо. Не тот кадровый состав. Значит, состояние российской экономики будет и впредь определяться ценами на нефть и газ. Высокотехнологичные отрасли, требующие крупных долгосрочных капиталовложений, развиваться не будут. Изношенная инфраструктура без амортизационных отчислений начнет рассыпаться. Будут взрываться электростанции, сходить с рельсов поезда, падать самолеты. Наука и культура начнут все больше прозябать. Армия, лишенная боевой техники и вооружения, станет деградировать на глазах. Можно понять родителей, предпринимающих все возможное, чтобы уберечь детей от службы в такой среде. МВД и другие силовые структуры постепенно превратятся из общегосударственных в частные охранные предприятия, обслуживающие незначительную часть населения.
То, что он говорит и как говорит, звучит впечатляюще. Пугающе. Почти убедительно. Я не понимаю ничего. Я ненавижу этот типаж. Они маршируют по городу и вещают о зле глобализации и эксплуатации. Это чистого вида позерство.
Парень рядом со мной вздрагивает, потом жмурится. На голове его кепка красного цвета, надетая козырьком назад. Тёмно-зелёная кофта, на спине чёрный рюкзак. Секунду спустя он открывает глаза и смотрит на меня.
— Ты как, ничего? — спрашиваю я.
— Да, — он неуютно передергивает плечами. — Очень сильные эмоции. Они застали меня врасплох.
— Меня тоже.
– Это только слова. Вы можете их повторить.
И он говорит:
– Они зловещие. Они бессмысленны.
– Здесь каждый думает только о себе, – успокаиваю я его.
Эти слова вырываются у меня нечаянно, но я тут же понимаю, что их невозможно взять назад.
– Вы, по-моему, ненавидите президента, – продолжаю я. - Вот в чем дело.
Он обдумывает мои слова и медленно произносит:
– Нет, это сложнее, чем ненависть, гораздо сложнее. Он погружает меня в свой черный мир, сделал из меня то, чем я не был, использует меня, как вещь.
В глазах этого человека решимость.
Мое сложное положение подсказывает мне, что не стоит препираться с этим ненормальным – который неожиданно перестает казаться ненормальным, как будто он себе на уме.
В его словах звучит непоколебимая уверенность человека, не сомневающегося в своей правоте.
Этой уверенности я завидую. Я уже много месяцев не чувствую ничего похожего.
Вещи далеко не всегда являются такими, какими кажутся на первый взгляд.
Несколько минут следующий оратор стоит неподвижно. По его позе можно заключить, что он чем то озабочен. Он смотрит куда то вниз, погрузившись в раздумье.
- Молчаливая оппозиция к режиму вседозволенности — путь к гибели, – кричит он. - Кирпичики в стены нашей тюрьмы. Есть только деньги, коррупция и власть. Мирный путь не для нас. Мы должны оказывать давление на власть. Каждый день, каждый час. Парализовать власть, вызвать хаос. Хаос породит пробуждение самосознания. Люди, освобожденные от тотального контроля, изберут своих лидеров. Россия у каждого своя.
Кажется, он говорит серьезно. Он похож на меня. Ничем не выдающийся человек, который из кожи вон лез, чтобы кем то стать.
Это началось не вчера. Пора себе в этом признаться.
Оно наступало. Будущее. Оно уже пришло.
Признаюсь, я был заинтригован.
Удовольствие быть удивленным.
Как все вокруг могло до такой степени измениться. Или я изменился?
– Это ваша возможность, шанс для каждого публично заявить, что он когда-нибудь брал или давал взятку! – разносится со сцены.
Упоминание о даче взяток вызывает негодование среди участников. Толпа колышется.
-Коррупция тянет Россию вниз! Но мы можем изменить ситуацию, более того, только мы одни можем это сделать, начав с себя! – разносится из динамиков. – Все собравшиеся здесь заявят, что не только не будут брать взятки, но и давать их! Мы сами плодим коррупцию, подкармливая продажных чиновников! Пора это прекратить!
От криков людей закладывает уши. Каждый из присутствующих на митинге знает, зачем он сюда пришел, так какая разница, что говорить?
-Он гениален! – пищит какая-то женщина справа, когда со сцены начинает выступать следующий оратор. – Каждое его слово сейчас важно, каждая фраза определяет будущее.
- В душе каждого человека сейчас идет война. Прежде всего, нужно убить Президента в себе. Президент – это страх. Прекратите бояться. Пользуясь, случаем хочу обратиться к бизнесменам – хватит бояться, вы должны давать деньги оппозиции, финансировать мероприятия оппозиции. Каждый митинг похож на военную операцию, власть, эта гадкая жаба, боится и трясется. Но десятки людей бросаются в тюрьмы. Мы ходим на митинги, чтобы обеспечить свободу нашим семьям. Да, будем ходить как на работу! Каждый из нас может что-то делать каждый день. Других людей, кроме нас, нет. Только мы! Больше никто! Надежда, упорство принесут нам победу!
Какой-то ненастоящий, словно игрушечный. Я так и не понял, издевается он или хочет быть любезным, может, и то и другое.
Я могу его понять. Времена изменились. Они все искренние, непреклонные. Ненавижу признавать это, но я могу его понять. Надо разрушить систему изнутри.
Самое длинное выступление на митинге завершается скандированием "Один за всех - все за одного!"
Если хочешь, чтобы люди следовали за тобой, сначала сбей их с толку, а затем убеди, что знаешь способ, как выйти из такого состояния. Все просто.
Правда не делает меня свободным. Во всяком случае, не та правда, какую мне приходится выслушивать.
Кто-то из выступающих предлагает "сбить вертолет летающий над площадью".
Ведущие вспоминают самый популярный лозунг: толпа скандирует "Россия без Президента!"
Даже полицейский вертолет, постоянно барражировавший над демонстрантами и во время марша, и во время митинга, освистывают с криками: «Президент, улетай!»
- Президент! Если ты мужчина, выходи к нам, обратись к народу, - объявляют с трибуны.
Народ криками одобряет лозунги выступавших.
- Против нас полиция со всем оснащением, - говорит следующий оратор. – Против нас прикормленные жидами и откровенно жидовские СМИ. Против нас психология обывателя, которому на все наплевать. Даже если обыватель и хочет что-то изменить, то сам участвовать не согласен. Собрать всех патриотов в единый кулак – вот наша цель. Пусть даже нас не будет большинство. Агрессивное и сплоченное меньшинство всегда победит аморфное обывательское болото.
Он назначает себя вождем. Пусть ненавидят, лишь бы боялись. Он тоже ненавидит тех, ради кого старается.
Какая удача для власти, что люди не привыкли думать.
Кричат: «Долой власть чекистов!».
- Если митинг будет исключительно мирным, то мы никого и пальцем не тронем. Полиция с народом! – объявляет полковник журналистам в толпе. Люди вокруг переключают свое внимание с выступавших на трибуне на полковника и, довольные услышанным, кричат ему «Молодец!»
Полиция действительно беспомощней толпы?
Ко мне подходит женщина с бейджиком «Пресса» и спрашивает:
- Зачем вы это делаете?
Я не понимаю, почему спрашивают меня и отвечаю:
- Ради свободы.
А она продолжает интервьюировать меня:
- Чем же сидящие в автозаке стали свободнее?
Я смущаюсь из-за того, что выгляжу таким дураком, причем в ситуации, в которой не должен был оказаться. Злая ирония. Свобода есть возможность выбора, и отказ от участия в конфликте есть часть свободы.
- Режиму мы говорим решительное «нет!» - стоящий недалеко узкоплечий юноша с длинными сальными волосами взмахивает костлявой рукой. – Диктатура не пройдет! Молодежь России не будет жить под властью красно-коричневых тиранов!
Слушатели аплодируют.
- Зря потеряли день, - говорит один из митингующих рядом со мной.
- Зря? Я так не считаю, - отвечает другой.
Я могу стать совершенно другим человеком, пусть всего на один день. Но судьбу лучше не испытывать, такой риск мне не нужен.
- Не могу, - говорю, - не могу держаться. Видимо, что-то в воздухе носится. Тяжело оставаться безучастным.
На мое плечо ложится тяжелая рука. Взрослый мужчина, сняв с головы кепку и обнажив лысый череп, серьезно смотрит мне в глаза на несколько секунд.
-Замолчите, - наконец, произносит он. - Не надо вот этого вот. Идите лучше домой.
- Все стало намного лучше, намного, намного лучше. Как вы можете этого не замечать?- спрашиваю я.
- Не понимаю, как можно видеть, что происходит с этой страной, и не испытывать ко всему этому ненависти, – отвечает он. - На поверхности все выглядит прекрасно — тишь да гладь. Но в глубине все пропитано ядом. Кругом одна ненависть, зависть и страдания людей.
- То же самое можно сказать о чем угодно и о любом месте. О любом месте, где существует определенный уровень жизни.
- Легче от этого не становится.
Со сцены продолжают звучать речи. Я предпочитаю сосредоточиться на наблюдении за людьми.
Несколько человек садятся на асфальт и начинают дискуссию:
- Главное - добиться результатов.
- Мы должны всегда вести себя честно, потому что иначе люди не будут нам доверять.
- Наш политический курс находит здесь реальную поддержку, мы еще добьемся того, что наш кандидат пройдет.
- Я правильно понимаю, что вы еще не решили, будете ли вы за нас голосовать?
- Я против вас ничего не имею.
- По всей стране живут сотни и тысячи людей, которые варятся на медленном огне своих проблем, и никому до этого нет дела.
- Никому нет никакого дела.
- Я думаю, что мы все хотим, чтобы система изменилась.
- Конечно же хотим, - ответили ему. - И чем скорее, тем лучше.
Я узнаю их выражения лиц. С такими лицами идут сдаваться.
Одноразовые исполнители, они пришли лишь затем, чтобы потом говорить, что они тоже здесь были.
Я чувствую раздражение и подавленность. Не надо было мне сюда приходить. Эти люди терпят только подобных себе.
- Вы и их тоже ненавидите?
- В некотором смысле - да. Я ненавижу то, с чем они смиряются. Это должно быть сметено - все это.
– Ты ведь знаешь, люди всегда говорят: «Все будет хорошо. Все обойдется». Они говорят так, потому что больше ничего не могут придумать.
– Не ищи оправданий.
– А ты даже не пытался.
Парень смотрит вниз, обдумывая положение. Через секунду плевок вылетает из его рта и падает вниз. Молодой человек одет в чёрную кофту с длинными рукавами и капюшоном, надетым на голову. На голове надета бейсболка, из-под капюшона виден только козырёк зеленого цвета.
– Вы оба сумасшедшие, вы это знаете?- говорю я.
– Возможно.
– Вас арестуют.
– И кому это решать?
Он смеется:
– Уж точно не таким, как ты.
А я говорю:
– Не заставляйте меня в этом участвовать.
– Вначале люди верят, но потом понимают правду.
– Не стоит недооценивать противника.
– Сомневаюсь, что здесь все так просто.
– А я иногда именно так и думаю. Долго это не продлится.
Этих людей я воспринимаю как иностранцев. Страна их кажется мне чужой и непонятной.
– Свобода – вот что нам грозит. Я вам советую: нечего ее и пробовать. Увидите, что она приходит, – бегите. А если она искушает вас бежать, оставайтесь на месте.
«Итак, реальность вот вот навалится на меня» – думаю я. – «Неважно – готов я или нет».
Я покладистый человек и допускаю любые убеждения и безумства, лишь бы мне не навязывали их силой.
– Не я сделал Россию такой, какая она есть, – говорю я.
– Возможно, но ты помог ей стать такой, – возражают мне.
Банальность происходящего кажется мне чуть ли не священной. Я вдруг понимаю, что у меня хорошее настроение. Это меня беспокоит.
– Похоже, ты разочарован.
– Конечно разочарован. А ты нет?
– Я особых надежд не питаю. И вам не советую.
– Теперь мы не можем повернуть назад. Особенно после того, что мы увидели.
– Я уже не уверен, что я что то видел.
– Всё это мне вообще не нравится.
– Вы напрасно тревожитесь, поверьте, – уверяют его. – Я бы сразу дал вам знать, если бы ситуация как то касалась вопроса безопасности, вы это знаете.
– Может, власть меняется? Пошли поближе.
– Иногда полицейские оставляют людей в покое с определенной целью.
– Я всегда плыл по течению, – рассуждает он, – но это было главное течение, основное. Плыл, так сказать, с народом. А сейчас сижу на берегу. На обочине. Но, с другой стороны, на обочине тоже со всем народом сижу. При этом учти – я не жалуюсь. Лично мне на обочине хорошо.
– Как мы дошли до такого?
– Что?
– Почему все всегда происходит именно так?
– Да, ладно. Пойдем.
– Мы заслужили этот праздник, – говорю я, на редкость неудачно выбрав время.
– Мужество тут ни при чем.
– Вообще странно, что вы согласились участвовать в таком деле.
– Я согласился не ради денег.
И все же, что случилось? Почему он так дурацки улыбается?
– Что смешного? — подозрительно спрашиваю я.
Я соображаю, что все кричат одно и то же, словно сцена отрепетирована заранее, а напряженные, серьезные лица ясно дают понять: спорить бесполезно.
Меня обманули? Как говорил отец, чтобы определить, обманывают тебя или нет, первым делом нужно установить, может ли человек, с которым ты говоришь, каким-то образом получить выгоду, если солжет. Если ложь ему выгодна, скорее всего, он лжет.
Дошли наконец до сути. Сколько времени? Долго ли еще?
Красное.
Ничего, кроме красного.
Никаких чувств, эмоций, ощущений. Только красное.
Девушки в красных платьях с красными шарами. Подобное шоу кажется мне абсолютно нелепой показухой. Но, надо признать, смотрится эффектно. Я смотрю на них и думаю о том, что ничего не стоит уничтожить эту юную беспечность. Мне становится страшно.
На самом деле революция уже наступила, и чтобы понять это, нужно только взглянуть на лица этих девочек.
Я вытираю лицо носовым платком, но это мало что меняет. Меня одолевает нервный смех, а потом хочется заорать во все горло.
«Это все на поверхности, – думаю я, – а дальше что? Я скольжу по поверхности, я не вижу ничего другого».
Свобода бывает разная. Я человек выдержанный и стараюсь избегать неприятностей. Мне всегда казалось, что мир, в котором мы живём, был бы намного приятнее, если бы мы научились разговаривать друг с другом вежливо и уважительно.
Я уже ни на что не обращаю внимания. Солнце начинает припекать.
Не может быть, чтобы на этом все закончилось. Должно быть что-то еще.
Я начинаю понимать, что до сих пор кое-что выпадает из поля моего зрения. Постепенно мысль становится четче и определенней. Когда мы утратил свою свободу? В начале мы были свободны. Обладали возможностью выбора?
В данный момент мы слабы, но мы это преодолеем.
Появляется призыв выбрать новых лидеров. У митингующих появляется страх, что лидеры оппозиции их предадут.
Сожгли портрет президента.
– Видишь, как все просто, – говорит человек с флагом. И уходит.
Несогласность несогласных с самими собой чувствуется на этом митинге. Это ребята в зауженных штанишках, модных очочках, с айпадиками, они из протеста делают моду.
Информации мало. Слишком мало информации. Перформанс, превращение куска обыденной реальности в спектакль. Создание полной иллюзии безопасного ненасильственного развития событий. Нейтрализуют главную силу, которую государство готовит для отражения революции – силовые структуры.
Я не понимаю, что делать с собой. Ничего особенного я и не хочу делать, но есть желание совершить что-то необыкновенное, значительное.
Больше всего ненавижу такие ситуации: когда непонятно ни что происходит, ни что делать.
Отношения русских людей странны и непредсказуемы. Русские гордятся своей странностью. В русских людях нет ничего, кроме страха и хамства. И героизм – от наглости. Мои попытки понять хоть что-то о себе окончились неудачей и разочарованием.
Именно это мы и наблюдаем в последние десятилетия: население, подверженное постоянному воздействию масс-куль¬туры и телевидения, превращается в огромную виртуальную толпу. Эта толпа находится не на площади, а в уютных квартирах у телевизоров, но вся она не структурирована и слушает одних и тех же лидеров и пророков, не вступая с ними в диалог.
Тысячи индивидов, отделенных друг от друга, могут в известные моменты подпадать одновременно под влияние некоторых сильных эмоций или какого-нибудь великого национального события и приобретать, таким образом, все черты одухотворенной толпы. Целый народ под действием влияния иногда становится толпой. Я надеюсь на то, что ошибаюсь. Я действительно надеюсь.
Слово свобода звучит повсюду. Это как бы ответ на фальсификацию выборов — то есть на попытку лишить народ возможности что-то решать. Оратор объявляет людям: вас хотели обмануть. Вас считают за быдло. Но вы — не быдло, вы — народ, и скажете своё слово, от которого зависит всё.
Все эти слова, которые бросают в толпу, не имеют жесткого конкретного содержания. Их функция – сплотить людей в толпу, наэлектризовать привлекательным словом свобода. Ощущение собственного идиотизма - или, скорее, глубочайшей нелепости - стремительно усиливается.
- Вы навсегда запомните эти дни! Они пересекут вашу жизнь чертой! Вы никогда уже не будете прежними! Здесь и сейчас вы стали народом, решающим судьбу страны! Не дайте поставить себя на колени!
А зачем кричать?
Надо только подождать, пока всё кончится.
Постоянное повторение является основным принципом всей пропаганды.
Я заставляю себя рассуждать логично.
Упрощение позволяет высказывать главную мысль, которую требуется внушить аудитории, как приказ гипнотизера – приказ без возражения. Утверждение в любой речи означает отказ от обсуждения, поскольку власть человека или идеи, которая может подвергаться обсуждению, теряет всякое правдоподобие. Это означает также просьбу к аудитории, к толпе принять идею без обсуждения такой, какой она есть, без взвешивания всех «за» и «против» и отвечать «да» не раздумывая». Рабочая сила стоит на цыпочках и жаждет своей эксплуатации.
Речь усиливается до рвущего барабанные перепонки звука с помощью микрофонов, громкоговорителей. Этот тип шумной пропаганды должен вызвать чувство всемогущества и правоты.
Политический спектакль, поставленный с применением специальных технических и художественных средств. Он оказывает сильнейшее воздействие на сознание как вовлеченных в толпу людей, так и на зрителей – жителей города и значительной части населения страны, наблюдающих спектакль по телевидению.
Я тоже уже не обдумываю свои действия, а мгновенно подчиняюсь полученному каким-то образом сигналу.
За последние десятилетия СМИ стали важным фактором укрепления нового типа мышления. Они приучали человека мыслить стереотипами и постепенно снижали интеллектуальный уровень сообщений так, что превратились в инструмент оглупления. Этому послужил главный метод закрепления нужных стереотипов в сознании – повторение. Везет тем, кто хотя бы купил лотерейный билет. Организаторы митинга сделали больше. Они добротно подготовили мероприятие.
В политике России единственное реальное правило гласит: не попадайся.
Ораторы тщательно избегают говорить о цели своего «проекта», о том, что ждет людей и страну в том случае, если они придет к власти. Вся явная пропаганда сводится к обличению противника, причем к обличению главным образом его «общечеловеческих» дефектов: попирает свободу, поощряет несправедливость, врет народу, служит вражеским силам. Из всех этих обличений вытекает, что при новом режиме всех этих гадостей не будет, а воцарится свобода, справедливость. Я решаю, что меня разыгрывают. Больше - издеваются.
- Что-то не так, - говорю.
Большинству из «протестующих против антинародного режима» не надо даже платить – они делают это добровольно. Им необходимо прежде всего выплеснуть свой гнев против окружающей скверной действительности. И они получают такую возможность. Недовольные жизнью граждане составляют весьма значительную часть населения любой страны. Но стабильность важнее демократии.

До сих пор мне кажется, что я помню все подробности. На самом деле в памяти сохранились только атмосфера, какие-то жесты, отдельные слова.
Я молчу, осознавая услышанное. Мысли теснятся в голове и ни одной не ухватить. Наверное, это паника. Мир мой рушится. Мир, который я едва начал обретать.
Я слишком близко к сердцу воспринимаю проблемы. Я здесь был ни при чем. Просто так вышло. Нет никаких причин так поступать. Все было хорошо. И всем.
Ничего не происходит. Хотя, с другой стороны, чего я ожидал? Что дальше? Чего ждать? И когда?
Сегодня этого недостаточно. Слишком мягко. Нужно совсем другое.
Я засовываю руки в карманы. Что за мысли лезли в голову.
И как я ни старалась успокоить себя, вновь и вновь встает этот жуткий вопрос: почему я?
Меня не оставляет неприятное предчувствие, что это – только начало. Я понимаю, что все кончено. Однако во всем этом есть своя справедливость. Я надеюсь, что ошибся.
Ну конечно ошибся. Даже думать об этом – безумие. Что я знаю наверняка, так это к чему все это приведет. В этом можно не сомневаться.
Я теперь тот, кто действует. Я – Исполнитель, и я наконец то существую. Но в этом нет никакого интереса. Никакого риска.
Нет нужды торопить события, думаю я.
Я не знаю из за чего это всё началось. Кажется, кого то из оппозиции власти посадили без оснований, из за чего оппозиция взбунтовалась.
Очень сложно описать чувства, которые переполняют. Всё, что я здесь описываю — это лишь отзвук того, что происходило на самом деле. Я перечитал на досуге свои записи, и пришёл к выводу, что не смог описать ситуации, которая сложилась. Что то непонятное, совсем непонятное творится.
Жара становится нестерпимой. Кажется, воздух спекается в легких. Один вдыхает то, что выдыхает другой.
Надо сосредоточиться. Я здесь не просто так, а по важному делу. Надо сосредоточиться.
Город остается прежним, но окружающий мир становится совсем другим.
Я чувствую, что происходит что то действительно важное, способное изменить весь ход моей тоскливо однообразной жизни. Я ненавидел себя и никак не могу понять, что нужно сделать, чтобы избавиться от этого чувства.
По крайней мере, ненависти не испытываю.
Я до боли сжимаю кулаки. Плотно прикрываю веки, пытаясь разобраться в хитросплетении собственных мыслей. Там таится нечто невообразимое.
-Все будет нормально.
Если повторять это достаточно часто, так и получится. Мой голос звучит весело, но на деле мне не до веселья. Напряжение не спадает.
Я зеваю. Привстаю на цыпочки. Кручу головой. Потягиваюсь.
Что я здесь делаю? Что-то определенно происходит вокруг меня, и я не собираюсь просто стоять здесь. Они думают, что мы я так шутим. А что им еще думать?
Все лгут – из добрых побуждений, из жалости или из трусости.
Размышлять всегда полезно. Это, может, и не самая сильная моя сторона, но стараться всё же надо. Мне все это кажется знакомым.
Я думаю: как мало нужно, чтобы казаться другим. Но это еще ничего не значит.
Ничто так не поддерживает моральный дух широких слоев населения во времена ограничения свобод, как демонстрация силы.
- Бояться не следует. Следует соблюдать осторожность.
Я никогда раньше так не делал. Неприятное ощущение. Все происходящее слишком легко. Так легко, что я даже не знаю, радоваться этому или нет. Мне становится смешно.
Я начинаю получать удовольствие. Но они всегда побеждают.

К горлу подступает нервозность. Со сцены кто-то призывает всех заканчивать митинг и идти оппозиционным маршем на Центральный Избирательный Комитет. На моих глазах мирный протест превращается в революцию.
Меня охватывает непривычный, иррациональный страх; пульс учащается.
Солдаты, большей частью юнцы, начинают размахивать длинными резиновыми дубинками.
- Эти разгонят, - говорит кто-то. - Обученные войска.
Хотя бы у кого-то из них есть здравый смысл.
Я начинаю оглядываться вокруг в поисках возможных угроз. При заходе за металлические ограждения я видел только полицейских, никаких отрядов особого назначения не было. Теперь в просветы между головами митингующих иногда можно заметить крыши автомобилей для перевозки заключенных. ОМОН уже близко. Его стянули в тот момент, когда толпа начала собираться за предназначенной для митинга территорией. Как охранники правопорядка могут отреагировать на призыв организаторов идти маршем на Центризбирком? Им явно это не нравится.
Полиция, встретившись с отказом повиноваться, в какой-то момент несколько растерялась, отшатнувшись назад. А толпа, между тем, заводится все больше.
-Отошли, народ, не надо к ментам лезть, - требует один с красной лентой, подталкивая людей в сторону. В драку никто лезть без повода не собирается. Тем более что стражи правопорядка ведут себя корректно – за руки никого не хватают, вежливо вещают в рупор и даже не пытаются никого разгонять.
— Похоже, мы их раздражаем, — замечает он.
«Спокойно, — напоминаю я себе. — Спокойно».
Как подобное могло произойти? Что все это значит?
— Вообще то все не так уж и страшно, как может показаться.
Стражи порядка начинают «сортировать» и выводить в сторону обычных москвичей, застрявших в толпе.
-Граждане прохожие! – раздается голос из громкоговорителя. Толстый полицейский расхаживает туда и сюда, обращаясь к митингующим. – Не толпимся! Проходим на тротуар!
ОМОН терпеливо оттесняет всех с проезжей части. Я вижу, что у некоторых мужчин на лицах написано четкое желание подраться.
Естественно, мне тяжело. Но я не боюсь и доказываю это.
- Граждане! Данная акция незаконная, все расходитесь! – предлагает полицейский, сидящий в машине. – Призываю всех мирно разойтись по домам! Повторяю: акция несанкционированная.
Призывы звучат на протяжении десяти минут. Кто-то кричит из толпы:
- Это площадь для народа!
-Не блокируйте проезжую часть! – продолжает переговоры полиция. – Отойдите на тротуар!
-Медленно реагируют, - бормочет стоявший рядом мужчина. – Люди уже полчаса вокруг площади по городу собираются и не реагирует никто.
Я пытаюсь сохранить ясность разума. В любой момент все может выйти из под контроля.
-Собралась толпа не по делу, - говорит кто-то. – Покричали и разошлись. Сейчас дойдут до ближайшего подземного спуска и по домам разъедутся.
– И все? – отвечают ему.
– А этого мало?
– И что, есть шансы?
– Вряд ли.
– Такое может быть только в России.
– Позор! Позор! Позор! Позор! – скандирует толпа, оглядываясь на полицейских. Те, молча, хмурятся в ответ.
Толпа становится плотнее. Тротуар перекрыт полицейскими фургонами. Многие люди проходят мимо, бросая опасливые взгляды на демонстрацию и спеша спрятаться. Другие, не стесняясь взглядов полиции, останавливаются и начинают снимать происходящее на камеры мобильных телефонов. Половина из них, тут же перестает это делать, когда сзади, на проезжей части начинают скапливаться полицейские в экипировке. Другая половина остается, вливаясь в толпу.
Окружающие меня про реакцию ОМОНа и полиции не думают вообще. Рядом в толпе стоит молодой мальчик с айфоном и табличкой «Я пытался предотвратить фальсификацию». Парень явно не спал вторые сутки. Его взгляд устремлен на сцену.
– Это наш город! – внезапно кричит парень почти истерично. Я ежусь, глядя на него.
Первые ряды двигаются с площади, отведенной для митинга только чтобы наткнуться на стену из тел. Полиция ведет себя корректно, особо прытких граждан берет под руки и возвращает обратно в строй, не давая прорваться на близлежащие улицы. Первое время я, находившийся в центре митинга, вообще не чувствую, что по краям площади что-то происходит, внутри толпы нет особого движения. Только когда ОМОН теснит людей назад, загоняя их в существующие границы площади, я чувствую давление.
Я ничего не могу изменить. Но должен попробовать.
Вот что пугает меня больше всего. Нельзя отмахиваться от факта, что я хотел быть частью всего этого и что я должен быть частью всего этого.
Что ж, думаю я, так тому и быть. Зачем тыкать в людей палкой, если нас уже и так загнали в клетку? Это неправда, что зло — абстрактное понятие. Зло всегда конкретно.
Обнаруживаю, что в голове бродят геройские мысли. Я съеживаюсь от нового чувства. Или наоборот — знакомого, но забытого. Что то внутри меня трепещет, грозя выскочить наружу. Оживает непонятный азарт.
Вывод напрашивается сам собой.
-Позор! Позор! Позор! Позор! – скандируют люди, стоящие в задних рядах. Те, кто оказались лицом к лицу с полицией молчат, не зная куда деваться.
Мимо меня протискивается все тот же усталый парень, в его руках больше нет бумажной таблички. Мальчик лезет вперед, расталкивая всех, кто стоит на его пути, неуклюже размахивая айфоном. «Он просто сумасшедший», отмечаю я про себя, когда парень теряется в толпе.
Справа, с площади внезапно потянулись полицейские. Я не понимаю, что провоцирует нашествие полиции: драки или участники акции.
-Уважаемые граждане! Собрание на площади несанкционированно! – раздается из громкоговорителя, кто-то говорит четко, но не слишком уверено. – Вы мешаете передвижению жителей Москвы и гостей столицы. Просим вас разойтись!
-Да пошли вы! – разносится из толпы, в которой появление полицейских провоцирует раздражение людей.
Я знаю, что происходит. Я всегда предчувствую такие вещи. Я медленно поворачиваюсь, стараясь держать руки подальше от карманов.

Будущее стоит впереди, непоколебимое, как камень. Неизменимое, прочное. Фаталисты были правы.
Мне остается только одно: соображать, думать, вспоминать.
Странно, что такая фиксированная вещь, как прошлое, способно удивить – как будто меня там никогда не было.
Неизвестность мучает. Вместо ответов – одно воображение. Реальность вытесняется фантазиями. И чем больше размышляю, тем изощреннее и навязчивее становятся фантазии.
Говорят, что первый шок мешает адекватно воспринимать реальность. Я понимаю все совершенно четко. Возврата к прошлому нет и ничего нельзя исправить или изменить.
Самая большая проблема – это посмотреть на мир другими глазами.
Я провожу подробный анализ, раскладываю все события по ячейкам, ищу логические связи. Но жизнь – это клоун с печальным лицом. В ней нет ни последовательности, ни разумности, ни даже иронии.
Никаких больше секретов. Давай посмотрим правде в лицо. Сегодня вечером я в безопасности. Завтра пойдет совсем другая история.
31.01.2018

Все права на эту публикацую принадлежат автору и охраняются законом.