Прочитать Опубликовать Настроить Войти
Владимир Партолин
Добавить в избранное
Поставить на паузу
Написать автору
За последние 10 дней эту публикацию прочитали
2/24/2021 0 чел.
2/23/2021 1 чел.
2/22/2021 0 чел.
2/21/2021 0 чел.
2/20/2021 0 чел.
2/19/2021 0 чел.
2/18/2021 1 чел.
2/17/2021 0 чел.
2/16/2021 1 чел.
2/15/2021 0 чел.
Привлечь внимание читателей
Добавить в список   "Рекомендуем прочитать".

Сашок

Ожидая к подъезду машину, Василий Иванович Паранин курил у окна и перекладывал на подоконнике лист писчей бумаги. Вчера утром заселяясь в квартиру, в кабинетке — отремонтированной, пустой без мебели — обнаружил за занавеской. Переодевшись в пижаму из чемодана, готовый завалиться в принесённую с собой раскладушку, чтобы отоспаться за день после четырёх беспокойных суток в вагоне, и вечером съездить за родителями, сошедшими с поезда остановкой раньше и встреченных маминой сестрой, захотел подымить в форточку. Открывал, в глаза бросилось написанное красным плакаром прямо поперёк текста "Помнишь Сойку"? Теперь вот раз за разом перечитывал текст:
"В четвертый день рождения тебе подарили юлу, но запомнились те именины, должно быть, и по другому событию.
Шёл 1950-тый год. В хате бабушка Вера, ты четырёхлетний карапуз, да твой дядька Сашок двенадцатилетний мальчишка. Тем поздним вечером бушевала гроза, потому Бабушка не давала сыну и внуку заснуть — боялась, крыша соломой крытая загорится, пока не намокнет. Пятистенок за лето возвели, перегородку поставили, пол настелили в светлице да начали только в передней, окна не все остеклили, а уже перенесли пожитки из старой избы.
Тебе страшно. Казалось, вот отворится дверь и покажутся вдруг из сеней три головы Змея Горыныча. А появилась Мушка — корова, которую бабушка привела на ночь из ветхого сарая в сени, переждать непогоду. Напуганная громом скотина метнулась чрез входную дверь — снесла фанерную преграду. Споткнулась с порога, упала и, подняв рогом доску с лаги, свалилась на землю подполья — здесь пол ещё не доклали. Другим рогом, сломанным и в крови, проделала в дереве борозды по рисункам, тем, что ты намазюкал печным углём по тёсу. Трубно замычав, взбрыкнула и судорожно вытянулась.
Переполошенная, бабушка сбегала за соседским дедом Лухмеем, и тот заколол Мушку немецким штыком — успели. Сашок сгонял по деревне, просил помочь. Собрались бабушкины подруги, приковылял и одноногий бригадир Нахимов. Тушу подняли на струганные половицы и освежевали. После ты обходил стороной то место и на лагах больше не рисовал.
Управились, женщины ушли досыпать, увели деда Лухмея. Остались Нахимов, бывший морской пехотинец, а ныне инвалид, и его племянник Вован, ленинградский блокадник, Сашка погодок. После госпиталя Нахимов, севастопольский моряк, "бросил якорь" в белорусской деревушке, был, по словам тётки Авдотьи, колхозной председательши, его соблазнившей в примаки, единственным на все Голубицы "трудоспособным мужиком". За столом бабушка пригубила самогонки, после бригадир наливал только себе, мальчишки пили квас на хлебных корках и налегали на вареные говяжьи мослы.
Пьяный, бригадир ругал доярок. Особо доставалось подругам Клавкам: "Спят, итиихумать, и тягают сиськи над ведром". Незлобно ругал, но с угрозой: "Я с этих стерлядей, — не бросят бегать на танцы в Дом офицеров, — сам стружку сгоню". И бабушку стерлядью обозвал, — за то, что в стакан неполно наливала. Сашок подхватился с места, бросил кость в чугунок и вышел во двор. За пуней сидел, где с зимы покуривал махорку из кисета, утерянного дедом Лухмеем. Вован, отложив ложку, в которую выбивал "мозг" из кости, потребовал: "Пойдём. Тётя Авдотья рассердится". "Бражки опрокину и поплывём до дому, — пообещал и взъерошил Нахимов чуб племяннику. — Вот посмотри, Верка, на этот протез. Говно! Культяшку в кровь стираю, а мозоли обещали! Кончилась горелка, неси кружку бражки. Нет! Стерлядь ты, стерлядь и есть".

Ни в какую не согласившись сесть за стол, в рот не взяв мяса, принесенного тебе в постель бабушкой, ты скоро уснул. Разбудил шум от падения лавки. Нахимова подымали.
Вдруг ты подхватился и встал в кровати на ноги. Глазки зажмурил, ручкой указывал на зеркало и дрожащими губками твердил:
— Горыныч. Там на горе Змей Горыныч.
Бабушка успокоила, прижала ротиком к себе в шею и допытывалась:
— Васятка, детка, внучок, да что случилось такова?
Всхлипывая, ты рассказал. В зеркале, висевшем на перегородке газетами оклеенной, отразилось в сполохе окно, единственное из шести в хате не забранное досками, остеклённое. В окне, далеко за пересохшей речкой Сойкой с бревенчатым мостом, только до которого тебе малышу и разрешалось бегать погулять, на горе с взорванным в войну молокозаводом — Змей Горыныч. Летел по небу и сел под молниями в развалины…

Сашок уложил тебя, сам прилёг рядом.
— Да не Горыныч то был, в грозу он не летает, — успокаивал дядька. — Крылья у гада непромокаемые, как у твоего папаньки офицерский плащ, но боится Змей в гром от молний загорятся, они у него перепончатые, как у уток лапки. Засыпай, малёк.
Бабушка хлопотала у печи, Нахимов и Вован сидели у окна. Протрезвевший бригадир курил.
— Парашюты. Должно быть, учения… ночные. На Бельское озеро садятся. В Борках пополнение: к танковому десантный полк стал… А слетайте, пацанва, на гору к руинам, поглядите с близи. Сдаётся, светится там что-то, а скоро дояркам мимо на ферму идти. Может, какой парашют ветром занесло, малец и принял за Горыныча.
— К Авдотье свернёте, две пачки соли пусть даст, — попросила бабушка. — Вовка, не возвращайся, дядьку к деду Лухмею прогоню. До хаты нашего морпеха ни чем не заманить, когда знает, что тот брагу намедни укрыл.

…Укладывался Сашок к тебе спать, ты проснулся:
— Дрожишь.
— Нахимова под дождём волок, после в погребе помогал мясо солить.
Шептались:
— То точно был Змей Горыныч?
— Я так подумал, а то был… Нахимов говорил… парашют.
— А парашютиста видел?
— Парашютиста?.. Один парашют. Черный. Страшный такой.
Сашок поднялся, прошлёпал к печи за угольком, спрыгнул с настила на земляной пол и вытер с тёса твой рисунок "хата с бабой Верой и коровой Мушкой".
— А иди, нарисуй… Трусишь?
— Нет. Зачем рисовать, вот таким был, — показал ты на юлу, сброшенную с подушки на пол в момент когда напугался увиденным в окне. — Только без ручки.
— Эх, малек, парашютистов ты не видел, — черкал Сашок углем по тесу. — Купол не черный, а белый… со стропами… такими. Парашютиста, говоришь, не заметил. Горыныч то был.
— А говорил, в грозу не летает.
— Самый главный и страшный — с пятью головами — тот летает. Приземлялся к тебе боком, потому крыльев ты не различил.
— А головы? Их пять.
— В себя втянул, как твоя черепашка, чтобы шеи об разбитые острые кирпичи не поранить.
— А хвост? Не было хвоста.
— Ясно дело, поджал под себя… как деда Лухмея Дружок, когда трусит. На хвост Горыныч и сел.
— Ты с Вованом бегал, сидит?
— Ну, ты даешь. Он же змей, нора у него там. Заполз, и нет… Ладно, вру я. Про Змея Горыныча — сказки, рассказываю, чтобы засыпал поскорее. Тебе почудилось, в зеркале и не такое привидится. Спроси Клавок. Суженый. Ну, тебе рано знать.
— Правда?
Спи. Бабушка управилась, погреб, слышишь, закрывает. Без сна на ферму пойдет. А мне не вставать к выгону: нет у нас теперь Мушки, молокосос.
— Дай сюда юлу.
— Держи, — подал с пола дядька игрушку. — Про черный парашют забудь, засмеют.

И ты забыл… Знаешь, сегодня достоверно известно, что в 30-40-вые годы Германия проводила интенсивные работы по созданию дискообразных летательных аппаратов, использующих нетрадиционные способы создания подъёмной силы. И неспроста, должно быть, после войны в 50-тые юла была самой популярной игрушкой.
Два лета подряд ты не жил в Голубицах. Одно проболел желтухой, другим — в солдатских лагерях с отцом пробыл. А осенью 52-го года собирались к отъезду: отца твоего служить перевели в Дальневосточный округ. Попрощаться пришла бабушка, из города приехала тетя Лида с дочкой Натахой. Сашок из Голубиц не явился, болел. Пригласили соседей, молоденьких лейтенанта и жену его. Совсем еще девчонка, та не отпускала от себя близняшек, твоих сестер. За столом бабушка рассказала как разнесли руины молокозавода.
— Солдатики-саперы борковские прибыли, учёные из Ленинграда приехали. Всё излазили. Объявили, мин и… этих… как их… все забываю. А, а-но-малий. Аномалий нет. И пачалось. В два дня бы растащили, да кладка — ломом и с трёх замахов не сколешь. Нахимов и дед Лухмей прикатили дубовый чурбан с наковальней, хотели бетона из фундамента накрошить, да где там. А предупреждала, — повернулась бабушка к молодожёнам, — пупка не надрывать, знаю ту крепость — опалубницей поработала на той стройке, еще до войны. Немцы строили. Надежно, как себе.
Сашка ругала:
— Ни кирпичика не взял. Сама наносила погреб обложить, так обменял в Белом на вагонку. Доска гнилая, а кирпич из Германии завезён, вечный.

Спустя четыре года внучка Наташа под диктовку бабушки Веры напишет: "А тебе, Васятка, детка, внучок мой любимый, дядька твой Саша привет передаёт. Говорит, "пламенный". Вырос он, Нахимова вот-вот перегонит, а я ему теперича по плечо только. Спрашивает, когда приедешь погостить". Дочери жаловалась: "Ох, Олюшка, донька, Сашка от рук отбился. Школу пропускает, ни с кем кроме Володьки не водится. С мелиораторами дружбу завели, шляются у них днями и ночами в Заболотье, где те на постое. Боюсь, пить научат. В Голубицах их Нахимов отваживает, а там кому? Тётке грубит. Наташеньку, она с отличием шестой класс закончила, забижает — в кино сходить в Белое с собой не берет".

В 57-мом году Наташа в письме сообщала: "Несчастье у нас, тётя Оля. Сашок с Вованом долго, как никогда, пропадали. В Заболотье их не нашли, у мелиораторов на полях тоже. Отчаялись уже, я и созналась. Вован мне показал на молокозаводе расщелину между бетонными плитами, в которую он пролазил, а вот Сашок никак. Ход там под землю. Бросились на гору. Нахимов с дедом Лухмеем пытались ту щель распереть чурбаном, так раскололся, наковальня сорвалась и зашибла деда. Поховали его, на поминки приехал из Белого участковый, сообщил, что Сашок нашёлся. Жил в бору в лесной заимке, далеко за Заболотьем. В той самой заимке, где до революции обитал лесник Прохор, а в тридцатых до войны за лесом смотрел лесничий Прохор-младший — супруг бабушкин, ваш, тетя Оля, и Сашин отец. Саша вышел на каналы к мелиораторам, нёс на себе Володю. Обоих порвала рысь. Саша отлежал в борковской полковой медчасти, Володю не спасли".

В 58-мом году Наташа написала: "Бабушка сообщать вам запретила, но сразу после Володиной смерти Саша очень изменился. Друзей нет, с одним Нахимовым знается. На танцах в клубе остаться было не допроситься, а теперь и в кино не дозовёшся. Летом у мелиораторов пропадает. От Нахимова приходит выпившим. А в прошлые каникулы при мне бабушку стерлядью назвал, за что Нахимов ударил его кулаком, сбил с ног. Саша поднялся и, тоже с кулаками, набросился. Грозился протез вырвать и спалить. Ушёл из дому на заимку, жил там один. Участковый привозил, но он снова сбегал. Бабушка извелась вся. А вчера, мы с мамой приехали, показала письмо, в нём Саша просил не беспокоиться — уехал он жить и работать на целину".
В 87-мом, уже Лида сестре, прислала телеграмму: "Вернулся Саша приезжайте на лето".
Тем же 87-мым сообщили: "Сашу осудили на три года избил Нахимова".
И, наконец, в зиму 94-го сообщила: "Умер Саша не приезжайте похоронили". Эту телеграмму чуть-чуть не догнала другая: "Мама упокоилась но не приезжайте она просила".

На этом текст, распечатанный на обеих сторонах листа, прерывался.
Прикурив от сигареты, Поранин перечёл строки, написанные от руки на полях: "Ты не был на моих похоронах. А и хорошо: в гробу лежал не я. Мой отец. Немец. До войны он в Голубицах строил молокозавод (я на самом деле старше на два года). В 50-том отец искал "Змея Горыныча" — того, что ты увидел в зеркале. Я с Вованом помогали. Нашли. Разобрали на части и утопили в укромных местах болота. "Вертикальный самолёт" — опытный образец "оружия возмездия III Рейха". НЛО".
Написано ему дядей Сашком — это без сомнений.
К подъезду из-за угла дома завернула "ауди", коротко просигналили...

Знаменитым художником, даже просто известным, Василий Николаевич Поранин так и не стал, бросил живопись и работал сценографом в филармонии, а в перестроечные годы расписывал возрождавшиеся церкви. Отец вышел на пенсию, и мать запросилась вернуться в Беларусь, на родину, доживать в Борках. Сестра звала, заверяла, что в военном городке с расформированием дивизии много жилья освободилось — "досы"(дома офицеров и сверхсрочников, п.а.)пустуют. Поранин отпустил с условием самому отвезти и обустроить стариков.
На месте отец с матерью ликовали: в Борках их помнили. Сосед по квартире, тот самый лейтенантик с молодой женой, что провожали в перевод отца на Дальний Восток, теперь подполковник в отставке, инвалид-афганец, начальник жилуправления военного городка с полупустыми "домами офицеров и сверхсрочников" и занятыми под склады казармами, выделил жильё в той самой квартире, где жили в 50-тых. Дал, правда, не две — одну комнату, но с кабинеткой смежной, отдельной кухней и своим выходом на лестничную площадку.

…С шоссе на просёлочную дорогу не свернули — разбита тракторами, "ауди" не пройти. Выйдя из машины и поблагодарив сына подполковника, его подвезшего, справившись по мобильнику, как добрались отец с матерью в город к тёте Лиде, Поранин пошёл напрямки по тропке через поле с озимыми. Миновал нежилые с заколоченными окнами хаты, пустовавшее место бабушкиного подворья. Пересёк, теперь уже и в весну сухое, русло речки Сойки. Без бревенчатого моста, заменяли железобетонные плиты. Поднялся в гору. Здесь от руин молокозавода ничего не осталось, стояла теперь часовня. Небольшая, одноглавая. Ещё в лесах по фасаду. Сквозь вязь жердин и вагонки отблескивает сусальным золотом купол. На крыльце трое пацанов под команды подвыпившего старика с орденом и медалями на телогрейке ставили кумачовую растяжку "60 ЛЕТ ВЕЛИКОЙ ПОБЕДЫ".
Поздоровавшись, Поранин вошёл. Встретила Наташа:
— Поховали зимой. Письмо надиктовал мне перед самой кончиной, но отправить запретил. Ты прочёл только отрывок. Объявился и нам с мамой, во всём признался прошлой весной. Взял с нас обещание вам не отписывать. Ждал приедете, всё надеялся дожить и самому попросить прощения. Бабушка всё знала, но держала в тайне. Стены клал один, своды навести и купол поднять мужиков окрестных просил, а расписать тебе завещал. Проходи, не стой на пороге.
В центре под куполом стол, лежат кисти и краски. В лучах света — юла. Она вертится, уже медленно. Заваливается на бока, чиркает по доске.
Пряча от сестры слёзы, раскрутил — успел.
©Владимир Партолин bobkyrt@mail.ru
13.07.2013

Все права на эту публикацую принадлежат автору и охраняются законом.